Previous Entry Share Next Entry
art201045

БЫЛОЕ

Предлагаю всеобщему вниманию рассказ человека, прослужившему всю жизнь на флоте. Все, что там написано ни есть плод воображения. Все правда, кроме фамилий. Этим рассказом открываю рубрику «БЫЛОЕ».


Флотские жернова.
(былое)
Командир  группы «трюмачей»  лейтенант  Гулькин проснулся   1-го апреля  не в духе: снился сон о том, как  ма-а-аленький  Одигей  Седен–оол, 152 см от палубы, прибывший на корабль  пару месяцев  назад,  воинственно  целился  ему в глаз из лука, и хамски обещал  попасть, как бывало белке, на лету, в глаз…
Лейтенант Гулькин был   не в духе по понятным причинам. После окончания инженерного  факультета ВВМУ им. Дзержинского   на «отлично» (так и осталось не понятым, какое отношение Великий Воспитатель и Собиратель сирот и зеков, имел отношение к флоту) и, планируя остаться в одном из судостроительных  КБ г. Ленинграда, дабы своей инженерной мыслью укреплять боеспособность ВМФ  СССР, он, в один злосчастный миг, когда  опрометчиво понял, что дочь начальника отдела кадров училища ему не пара, и еще более опрометчиво, сказал ей об этом  перед выпуском из училища, вдруг оказался на палубе, хоть нового  и замечательного, но корабля!  От этого и оттого, что из блестящего, подающего надежды курсанта – военмора, он  превратился неожиданно для себя самого, командиром  последней в иерархии корабельной службы, трюмной группы, которой пытались командовать, помыкать, гонять, все кому не лень на  корабле, настроение его постоянно было сумрачное  и неудовлетворенное. Правда, при этом, вся  эта его трюмная группа - этот интернационал на воде, языком общения, которых была адская смесь  ненормативной лексики, русского, группы тюркских  языков, фарси и прочих, которых никто, кроме его самого на корабле не понимал, числом около 20 человек, была  стержнем  вопросов жизнеобеспечения корабля. Вся вода, пар, холод, воздух – все то, без чего не может обойтись  огромный организм корабля, был в руках этой маловразумительной группы трюмных, или попросту «трюмачей».
Самым запоминающимся в этой команде был маленький, в несуразно длинной робе, в огромных ботинках, разгуливающий по палубе, как Маленький Мук,  Одигей Седен – оол,  никак не вписывающийся в эту конструкцию по названию военно-морская служба.  Он, как инородное тело, выталкиваемое  средой,  всплывал и снова погружался в ее глубину, чтобы опять всплыть, вздохнуть и опять уйти на глубину, как рыба. В его глазах стояла печаль и, ощущая ее, за ним постоянно ходила, опекая его, корабельная сука, Фроська, понимающая в людях толк.
Действительно, этот маленький сын благородного тувинского народа, оказался на борту,  чуждого ему во всем  металлического  чуда, случайно.
Еще в военкомате ему и его многочисленной родне обещали, что далеко от родных краев  он не уедет, разве что до Благовещенска, что на Амуре. Но на Дальнем Востоке- 1000  километров, не расстояние! Поэтому сначала  охотник Одигей  оказался во флотском экипаже в Хабаровске, потом  поездом отвезен в город  Владивосток, далекий,  но нашенский, по меткому определению Ильича, с  хитрым прищуром  вглядывающемуся через бескрайнюю Россию на кромку   тихоокеанского побережья континента.
В электромеханической  школе  о. Русский,   как Маугли  наизнанку,  Одигей  из  человеческих отношений попал в зверинец  жлобства и хамства, с которыми по определению, дела не имел с детства, и приучен не был.
Становление его, как специалиста, проходило трудно и сложно.  Ну, как еще можно понять    старшину, который  итак говорит не понятно, при этом, вставляет непереводимые идиомы, смысл которых не понятен ему самому!? В итоге, получается тарабарщина, на языке которой пытаются общаться как  старые кадры, так и вновь прибывшие,  матросы школы.
Еще более не понятно было, когда на вечерней проверке, из вечера в вечер дежурный по роте,  по списку  читая фамилии  курсантов школы, каждый раз  доходя до его фамилии, начинал  кривляться и, выговаривая «Седен- 2 нуля буква «Л», корчился от смеха. Бывало смешно становилось  ему самому, когда лейтенант Мешков, маленький, круглолицый, синеглазый якут, заходился от смеха, коверкая его родовое имя.
Самое трудное оказалось в том, что поделиться  и пожаловаться кому- то, кто мог бы его понять, из числа своих земляков, не было. Трудности с языком общения, маленький рост, физическая слабость и душевная тонкость, делала его уязвимым.
В итоге, Седен оказался  в подразделении, называемом «отстоем», где собирали  слабых и не способных  освоить сложную   специальность  «дизелист»,  матросов. Из них « лепили» спецов  по  корабельным системам жизнеобеспечения. Так он стал специалистом – трюмным или просто «трюмачем».
Вскоре подошел срок окончания школы. Из Владивостока прибыли  заказчики  за новым пополнением. Они отбирали в свои части  наиболее подготовленных   специалистов, в число которых  Одигей, естественно,  включен не был. Вскоре, в школе остались те, кто по разным причинам  в части не попал. Тут подошел  срочный набор на новый корабль в Николаеве, и команда «отстоя», за не имением другой,  оказалась на нашем корабле. Так началась его служба и, казалось, что конца и края ей не будет!
                                                              *  *  *
… Командир нового современного сооружения, построенного  на судостроительном заводе силами тысяч классных рабочих,    большого  противолодочного корабля, капитан 3 ранга Вергопуло Михаил  Николаевич, был человеком  не злобным, с хорошим чувством юмора, но иногда ворчливым и раздражительным. В это субботнее утро, когда весь корабль с 7 -00 утра, по «Большой приборке»,  мыл, чистил, драил все от клотиков мачт до низов,  командир  решил привести себя  в порядок перед сходом на берег, в объятия своей семьи и жены Флоры. Для этого он вызвал вестового и приказал приготовить душевую  для помывки своего «нехилого тела».
Вестовой привычно сбегал в ПЭЖ (пост энергетики и живучести корабля) и передал приказание вахтенному механику, тот, как водится,  вызвал дежурного трюмного, и скомандовал подать пар и воду на душевую каюты командира.
Услышав призывный треск паровых труб от подаваемого пара, командир в  предвкушении блаженства, редкого на корабле удовольствия помыться, полез  в душевую.  Мурлыча  незамысловатую песенку:  «Ходили мы походами в далекие края»,  он начал процесс обнимания с мочалкой.
В это время, старший помощник   командира,  капитан лейтенант Плахов Михаил Валериевич, выполняя  по службе самые  трудные обязанности  на флоте – старпома, по определению «несовместимые  с частым сходом на берег», от постоянной сердечной неудовлетворенности  закоренелого холостяка, пребывал в задумчивости. Сидя у себя в каюте, он пытался сосредоточиться на мысли  о приборке, но в голове уже два месяца  крутились воспоминания об одном вечере в приморском парке, проведенном с   округлыми формами пышнотелой блондинки, николаевского разлива,   которая водила его сначала по гаревым  дорожкам, потом за  нос  и в лучах восходящего солнца пообещала, что следующая встреча их будет более результативной.
«Стерва,- подумал он, – но какая стерва! Как это они умеют  держать в напряжении тебя два месяца, при этом, будто не подавая знаков  заинтересованности. Или есть у нее кто-то?».
Два месяца минуло, но за это время командир не устал бывать дома, а старпомам  в таких случаях надеяться не на что, кроме как заниматься службой и ее  организацией.
От этой мысли  нестерпимо захотелось поработать. Он  вызвал дежурного по кораблю, корабельного врача, помощника   и всей группой  они двинулись по  палубе проверять качество приборки по заведованиям.
Крамола обнаружилась  в коридоре: на переборках лежали топливные шланги, из  них  возмутительно текло, не убранное ранее топливо, оно растекалось по линолеуму коридора и наглым образом затекало в душу, оскорбленного этим фактом, старпома.
- Подать сюда этого Гулькина – Ху…. на, – прошипел дежурному по кораблю, старпом.
По кораблю раздалась  команда: «Командиру трюмной группы прибыть в кормовой  коридор команды!».
Л-т Гулькин, сидя в каюте,  чертил   очередной план усовершенствования топливной системы, позволяющей принимать грязное топливо  без фильтров очистки. Тема была актуальной, и обещала карьерный взлет до заоблачных высот. Услышав команду, командир «трюмачей», свернул  гениальный план в трубку, и не спеша, с достоинством нобелевского  лауреата  двинулся к месту событий.
В коридоре  собрался  маленький партактив,   под руководством  старпома, очень быстро вынесший приговор Гулькину: «Полчаса  – убрать. День на тренировки, ночь на тренировки, пока вы все не научитесь, обалдуи,  за собой гавно убирать вовремя!».
Партактив закрылся. Хау!
Гулькин, с достоинством выслушал этот приговор, и, понимая, что берега не видеть, как  КБ в г. Ленинграде, на ближайшую неделю, пошел собирать свою команду, которая, обеспечивала всех невидимыми: воздухом, паром, водой и прочими необходимыми субстанциями, которые, когда они есть – не ценятся, но без которых плохо, когда они исчезают.
Команда трюмачей, бросив свои занятия и перекрыв в спешке, все что могла, на период своего отсутствия, собралась в коридоре стирать шланги. Поскольку только один человек – Гулькин, на корабле для них был понятен, то отношение к нему они испытывали, как йоги к гуру и даже выше. Поэтому запев свою бесконечную песнь о родной степи- пустыне, они добросовестно раскатали в коридоре шланги и начали их «драить» до блеска. Гулькин, уверенный, что дело будет сделано, удалился в каюту, вершить свой гениальный план  далее.
В это время,  весь в мыльной пене, командир корабля получал свой кайф от банной процедуры. Горячая вода, приятно растекалась по  впадинам и буграм  могучего командирского организма, доставляя  ему немало удовольствия, и он млел, как чеширский кот, урча и мурлыкая незатейливую песенку. Но, как очень часто  бывает  с нами  в жизни, на самом интересном месте, вода заурчала в трубах, пар  заскрипел предсмертным хрипом и… все исчезло.   Командир с трудом разлепил  веки под нависающей пеной, на всякий случай покрутил вентиль душа и, убедившись, что все зря, открыл железную   дверь и, едва различая  путь, весь в белых хлопьях, как снежный человек, оставляю за собой мокрые  следы,  побрел  в кабинет к звонку – вызывать рассыльного.
Старпом, не успев дойти по маршруту обхода корабля, до его конца, развитым  спинным мозгом, свойственным только настоящим старпомам, почувствовал неладное.  Поспешив к  своей каюте, он уже по пути  знал, что « опять этот Гулькин нарывается на неприятности, и даже, чудо,  е  … мать,  не  спасет  от неминуемой расправы!»
Влетев в каюту, он приказал рассыльному «вызвать немедленно этого раздолбая Гулькина, сюда и немедленно!».
Рассыльный  нашел  этого бога воды и пара, в расслабленном состоянии,   и прервал нирвану приказанием прибыть к старпому, «который очччень злой и нерррвный».   Почувствовав опасность, как   орхидея ощущает прикосновение рук и сжимается   в кокон,  Гулькину, вдруг,  попал на глаза настольный календарь, на котором стояло сегодняшнее число -1 апреля, и,  не долго думая, набрал номер рубки дежурного по кораблю. План ложного  вызова  старпома на берег, был введен в  действие.  Так, иной раз ребенок  прибегает к любому способу избежать наказания, не задумываясь о последствиях.…
В рубке дежурного дремал, не выспавшийся за ночь дежурный по низам мичман, периодически поднимая глаза на корабельные часы, чтобы не проспать любимую всеми команду за полчаса, до окончания Большой приборки: « Медь драить, резину  мелить, барашки расходить и смазать!». Это команда предвещала конец  длинной недели, конец работам, конец корабл….ской жизни, хотя бы на день и домой,  домой, домой.
Вдруг зазвонил телефон и командный голос, не допускающий возражений, привычно приказал: «Старпому срочно в рабочую комнату штаба соединения!»
С готовностью ответив  «Есть!», дежурный по низам передал ее старпому. Михаил Валериевич, уже было, приготовив вазелин для Гулькина, вдруг понял, что неожиданный вызов  в штаб бригады,  не предвещает ничего хорошего. Плюнув на экзекуцию и понимая, что этот трюмный от него не уйдет – заспешил на берег, в штаб.
В субботу, штаб бригады отстраненный от непосредственного управления кораблями, в первой ее половине, требованиями Корабельного устава, не позволяющего мешать мероприятию по очистке кораблей от грязи, мучился, как нелюбимая жена, осознанием собственной  ненужности и комплексуя  от этого, еще больше хотел доказать свою необходимость всем и себе в первую очередь. Поэтому каждую субботу,  эти орлы, флагманские специалисты во главе с начальником штаба, придумывали что – то такое, чтобы жизнь корабельным фендрикам «медом не казалась». Потому, то зачеты,  то тактические занятия, то  прогулки по полосе препятствий, то изучение новых документов и инструкций   для  командиров и старпомов были постоянным раздражителем  со всей  своей очевидной, но непререкаемой глупостью, от которой никуда не деться.
Плахов  бегом преодолел  немалое расстояние от борта в штаб и осторожно постучал в рабочую комнату бригады.  За столом сидел  скучающий начальник штаба, недавний командир крейсера, кандидат в командиры соединения. От постоянного горения на службе у начштаба вошло в поговорку, при разговоре  о доме и семье: «Нехер там делать, свет горит, вода льется – кому хочется, тот на корабле  е.. тся!». При этом он всегда смущенно улыбался, и не понятно было, это от огромного опыта или от полета неуловимой  мысли.  Неожиданное появление старпома не вывело его из состояния мечтательности, оно только приобрело  свойство необходимого и горячего  общения, главным в котором были уши собеседника.
– А вот и старпом пожаловал,-  радостно воскликнул НШ, потирая руки, -Чем обязаны вашему неожиданному появлению? –  с места в карьер довольно вопросил он. Из чего старпом понял, что его визит к НШ  спланирован не здесь. Нити заговора вели на корабль, но деваться было не куда и он расставил свои локаторы  и настроил их  на необходимую частоту общения с НШ.
Здесь  мы оставим их  в этом совместном танго, в этом страстном танце, где уже старпом был в роли объекта  для  клизмы, в руках опытного  медбрата НШ. На корабле события развиваются куда интереснее.
*  *  *
Командир, отплевываясь от пены, стирая ее с крупных рук, жал тангенту вызова звонка рассыльного. Всегда радостный рассыльный, с готовностью к подвигам, отворил святую дверь командира:
- Командира  БЧ-5 (командира боевой  электромеханической боевой части)  ко мне, – прорычал Михаил Николаевич, и радостный рассыльный, как гончая, бросился по следу.
… Капитан- лейтенант  Гордеев, интеллигентнейший, тихий человек, механик от Бога,  в тапочках и спецовке, с достоинством открыл дверь каюты  командира, и полуофициально доложил о прибытии. Вергопуло, в пене, радостный и голый, вышел из-за  стола и принял ошарашенного механика в свои мокрые объятия:
- Заходи Семен Ильич, садись. Как дела, как там механическая служба поживает? – продолжал он, вкрадчиво.
– Что-то  мне  взгрустнулось  в мыслях о делах, – продолжал командир, шуруя в холодильнике. Он вытащил графин  и поставил  его на стол. Запотевшее стекло, вдруг, заиграло на солнце, и при этой игре света, на душе любого из корабельных офицеров, становилось радостно и тепло.  Наполнив до краев стакан этой играющей жидкостью, командир, ласково глядя на механика, продолжил:
- С пониманием  относясь к сложной службе в механических частях, предлагаю тебе выпить это стекло за успех в нашем святом деле,-  вдруг завершил он этот спич.
Гордеев, человек  бывалый, прошедший хорошую школу службы, знал, что в таких случаях вопросы не задают и командира не обижают. Мало что у того на душе, а  помочь своему командиру – дело святое. Он осторожно взял стакан в ладонь, выдохнул и медленно выпил его весь, до дна.  Пока он допивал  содержимое стакана, его другая рука начала привычный путь по столу, в поисках другого стакана.  Привычного второго стакана не было, может в природе он и был, но  сейчас, именно сейчас, такого нужного, его не было.  У механика  от выпитого стакана  чистого спирта буквально  глаза влезли из орбит.
Он не мог говорить и единственным  желанием его было – промочить горло глотком свежей, хотя бы и котельной, но любой, пресной, вкусной водой, но ее не было на столе вообще! Он бросился  в душевую, открыл кран умывальника, но… из него не выпало,  не вылилось,  не потянулось, ни капли!..
Вергопуло  все это время смотрел на него, как  удав  на кролика, с удовольствием наблюдая его судороги:
– Вот, понимаешь теперь, как я каждый раз мучаюсь, когда  то воды нет, то пара нет, то холод закончился, – с удовольствием  завершил он.
- А теперь иди, дорогой мой, и побеспокойся, чтобы и у тебя, и у меня все это было и по – быстрее!- завершил он с садистским удовольствием.
Механик скатился по трапу  в свою  каюту, схватил графин на полке и  начал глотать его содержимое.
Давайте пожалеем его в очередной раз!
Бедный, бедный Ильич совершенно  забыл, что со  вчерашнего вечера, этот графин был наполнен спиртом, для встречи флагманского механика, который приболел и не пришел на встречу. Теперь  он   опять  глотал забытый спирт, и только после  полного  глотка, понял весь ужас ситуации. Он бросился в буфет кают-компании и из  лохани для мытья посуды, начал черпать ладонью жирную, использованную воду, и ничего слаще в своей жизни он не пробовал!
… В нижнем  офицерском коридоре раздавался рык, от которого  все львы прайда разбежались  бы  по  саванне. Это разъяренный механик колотил в металлическую дверь каюты  «трюмного» Гулькина, где тот предусмотрительно заперся  изнутри на замок:
- Гулькин, с… ка!  Где вода,  где пар, гандон штопанный, когда ты прекратишь издеваться над людьми? – кричал  механик, пока силы не оставили  его  и он не пал  у порога каюты трюмного, бездыханным телом.
Бесстрашный и Великодушный  Гулькин открыл дверь каюты через  полчаса. По корабельной трансляции раздалась команда: «Конец Большой приборки!»  По кораблю заструилась вода, пошел пар в душевую командира, пошел  воздух по трубам вентиляции – корабль воздохнул полной грудью. Гулькин  понес бездыханное тело, своего павшего в неравной борьбе механика, в каюту. Бережно уложив тело на койку, он  в печали  склонил голову и прошептал: «Вы жертвою пали в борьбе судовой!», затем    пошел в кормовой  коридор, где  его группа  занималась  шлангами.
Там  все было сделано в лучшем виде.
На корабле, как это всегда бывает после « Большой приборки»,  царило приподнятое настроение.  Уставший экипаж  готовился к  субботнему обеду, за которым маячил приятный процесс  мытья частей и целых  организмов  экипажа в корабельной бане, по   объявленному графику.
Только на комингсе (пороге) тамбура  одиноко сидел Одигей  Седен-оол и задумчиво играл на расческе.Гулькин, в тревожном состоянии ожидания неминуемой расплаты за ложный вызов старпома, подошел к нему. Одигей  прекратил игру и встал.  Гулькин  обнял его за узкие плечи,  и, как   два одиноких  тополя в бескрайней   степи, они  стояли, молча  глядя на спокойное  и приветливое море, привычно ожидая бурю.
*  *  *
…По кораблю раздались два звонка от командира вахтенного поста на юте: на борт возвращался старпом. Его сексуальная неудовлетворенность от страстного танца в объятиях НШ, достигла своего пика. Если бы в этот момент ему на глаза  попался Гулькин, то  вопрос с тюремным  будущим старпома был бы решен, но судьба хранила Михаила Валериевича
Он случайно разошелся  с парой  «трюмных» в кормовом коридоре и прошествовал в каюту, где задумал коварный план.
Позже…
На заходе солнца, после всеобщей   бани, когда проблемы  корабельной жизни  не  так остро давят  на распаренную душу моряка, а  очищенное от недельных забот  и грязи тело требует покоя и отдыха, старпом вызвал в каюту Гулькина.
«Трюмный» поднялся в верхний коридор,  и  осторожно постучал в дверь старпомовской каюты. Старпом  сидел, красный после бани,  с  любимицей Муркой на коленях, тихий и  добрый.
- Садись, Николай Васильевич, – пригласил  он, - Тут такое дело,- замялся он.
- У меня был на докладе корабельный док. Так, вот, он проводил осмотр  моряков в бане, и случайно обнаружил членистоногих. Знаешь где?- он с любопытством заглянул  в глаза Гулькина и продолжил,- у твоих орлов! – старпом с удовольствием откинулся на спинку кресла и с любопытством смотрел на него.
- Михаил Валериевич, а что такое членистоногие, с чем их используют?- наивно вопрошал Гулькин, теряясь в догадках. Ну, был такой пробел в воспитании наших  военморов, не изучали  они  фауну среды обитания!
Тут Плахов, будто  за кафедрой, заглядывая в записную книжку, лежащую на столе, начал просветительскую лекцию, судя  по всему, подготовленную заранее:
- Видишь ли, Гулькин,- начал он назидательно, – членистоногие, это такой подотряд  вши, из отряда пухоедовых, которые любят селиться и размножаться в лобковых  и других интимных областях прямоходящих,  из отряда человекообразных, подотряда гомосапиенс, семейства мореподобных и подвида  матерохамящих.  Другими словами, твои орлы, натерлись на танцах до такого состояния, что у каждого из твоей команды ползает между ног лобковая вошь, и не одна, а называется это  на флоте емким словом – мандавошки!! Мало того, что она  ползает, так она там еще и размножается, грозя вывести, от ожесточенного чесания ее хозяина в означенных местах,  весь флот из  состояния постоянной боевой готовности! А это, сам понимаешь, уже вопрос политический, раз политический – значит быть тебе схваченным и от…..енным по полной программе. Поэтому предлагаю тебе, собрать весь твой «интернационал», все постельное белье, всю одежду и со всеми следовать в прожарочную камеру и жариться там до покраснения в означенных местах, после предъявить их доктору, и только затем доложить мне! – после длинной тирады, старпом удовлетворенно замолчал, поднимая свой указательный перст в подволок каюты!
Итак, Гулькина все-таки  достала, нелюбящая  его Фортуна. Он попытался  было  отвести свое участие в означенном процессе, но  получил строгое указание: «Надо,  Гулькин, с людьми делить не только радости, но и горести!».
Делать было нечего, и, буркнув: «Есть!», – убитый, он вышел из каюты  втайне ликующего старпома.
Если для команды трюмных вся процедура  обработки была  редким развлечением, с возможностью попариться и посмеяться, то для Гулькина все происходящее было  позором, усугубившемся после того, как химик принес ему несколько  спекшихся после прожарки комков, когда-то бывшими его рабочим кителем и брюками. Он сидел в каюте и мрачно  рассматривал  свое  отдраенное достоинство, не находя в нем не былого величия, не следов  этих тварей, испоганивших его молодую жизнь.
Будущее казалось беспросветным и  мрачным.
Но, как утро бывает мудренее вечера, так и вечер  в  кают- компании,  в   близком по духу круге, смеющихся офицеров корабля, принес не только облегчение, но и радость, когда старпом, хрюкая  в стакан  чая  от удовольствия,   что ему  это удалось, произнес:
- С 1-м апрелем, Гулькин! – и, помедлив,  задумчиво  обронил: « Понимаешь, вот такая у нас школа жизни, лейтенант!».
                                                                       *  *  *
…Одигей  сидел  вечером в столовой команды,  и  заворожено смотрел    фильм  « Урга, или территория любви». Перед ним  текла бескрайняя степь свободы и любви, и,  в мыслях своих, он плыл над нею, тая  и растворяясь  в ее просторах…
Так закончился этот суматошный и, в тоже время, обычный  флотский день жизни – 1-го апреля.
Через два года я вернулся на свой корабль. Первым, кого я увидел, был маленький, круглый, как мяч,  степенный  «старшина первой статьи Одигей  Седен – оол.»
От Маленького Мука не осталось и следа.
Увидев меня, он засмеялся и довольно заметил:
- Я уже старшина команды «трюмачей», домой ездил, белке глаз стрелял. Скоро конец службе,  е…нть, однако!   Гулькин теперь отдыхает, рулю я! -  и улыбнулся  во весь свой  белозубый  рот.
г. Севастополь
Петр Бильдер

Tags:

?

Log in

No account? Create an account